В шести жалобах нарушение было установлено ранее, и исключён только вопрос о справедливой компенсации. В остальных 873 не решено ничего.
Заявителей по ним — не менее 1 534. Девять из этих жалоб — дела, по которым я указан представителем заявителей; с частью из них я работал с 2013 года. Десятое, «Сеземины», я помогал заявителям составить жалобу в ЕСПЧ.
Что решил Суд
Решение называется Lebedeva and Others v. Russia. Оно принято семью судьями Третьей секции единогласно. Особых мнений нет.
Дела, вытекающие из вооружённых конфликтов, и межгосударственные дела остались за его рамками и продолжают рассматриваться. 3 сентября был закрыт остаток — 879 индивидуальных жалоб.
Суд устраняет простые объяснения. Юрисдикция у него есть: всё, на что жаловались заявители, произошло до того, как Россия перестала быть участником Конвенции. Ни одна жалоба не является неприемлемой. Жалобы, по формулировке Суда, «potentially meritorious» — потенциально обоснованы.
ДТо есть дела прекращены потому, что Суд счёл дальнейшее их рассмотрение более неоправданным. Такую возможность даёт подпункт «с» пункта 1 статьи 37 Конвенции.
Приведены четыре довода.
Основной объём работы выполнен. После выхода России Суд вынес постановления по 14 500 российским жалобам, включая серьёзные категории дел. Это результат, достигнутый в тяжёлых условиях, и я его не оспариваю.
Оставшиеся 879 жалоб не имеют «marked importance» — заметного значения для установления ответственности государства и развития практики Суда, и сложны для упрощённой процедуры, применяемой к однотипным делам.
Их рассмотрение потребовало бы ресурсов, которые были бы взяты у дел против сорока шести государств, остающихся в системе.
Государство-ответчик не участвует в разбирательстве: не является в Суд и не представляет меморандумов. Суд считает, что это снижает ценность рассмотрения. Называет довод «не решающим» — и всё же взвешивает его.
Решение оговаривает, что оно не окончательно: согласно пункту 2 статьи 37 Суд может восстановить жалобу в списке дел, если сочтёт, что это оправдано обстоятельствами.
В таком изложении с решением трудно спорить. Первый довод я принимаю. Три остальных опираются на то, чего Суд не опубликовал.
Приложение из 879 строк, в котором нет предмета
К решению приложена таблица из 879 строк. В ней шесть столбцов: порядковый номер, номер жалобы, наименование дела, дата подачи, имена заявителей и — там, где он был указан, — представитель.
Таблица не описывает ничего. Из неё нельзя узнать, о чём было дело, на какой стадии оно находилось и что именно, по утверждению заявителя, с ним произошло.
Это существенно, потому что каждый из трёх спорных доводов держится на тех сведениях, которых в приложении нет. Было ли дело состязательно рассмотрено. О чём оно. Была ли поставленная в нём правовая проблема разрешённой или открытой.
Кое-что восстановить можно. По делам, коммуницированным властям, Суд публикует изложение фактов — собственное резюме дела и перечень вопросов, которые он намерен поставить сторонам. Эти документы доступны в базе HUDOC. По делам, которые не коммуницировались, не опубликовано ничего.
Важно сравнение с практикой Суда. Когда Суд исключает дела из списка, он указывает, о чём они. В решении Sobol and Others v. Russia (2010), которым по тому же подпункту «с» пункта 1 статьи 37 были исключены тридцать шесть жалоб, Суд изложил факты и существо жалоб в двух коротких пунктах, прежде чем прекратить производство. Тридцать шесть однородных дел укладываются в абзац; 879 разнородных — нет. Поэтому нужен был отдельный столбец. И материал для него у Суда был: по каждому коммуницированному делу изложение фактов уже написано им. В Lebedeva нет ни того, ни другого.
Я не знаю, почему столбца нет. Я знаю, к чему приводит его отсутствие: 879 дел закрыты, а отсутствие публичной записи о том, чему они были посвящены, не дает возможности проверить, прав ли Суд, утверждая, что дальнейшее их рассмотрение более неоправданным.
Полные материалы этих дел есть у четырёх сторон: у заявителей, у их представителей, у Суда и у государства-ответчика.
Десять дел, стоящих за строками приложения
Все сведения ниже взяты из изложений фактов, составленных Судом, из материалов, находящихся в делах, и из судебных актов российских судов.
Семь из девяти дел, где я указан представителем, были коммуницированы властям Российской Федерации, и по всем семи власти представили письменные меморандумы. То есть эти дела были полностью состязательно рассмотрены обеими сторонами до того, как были прекращены.
1. «Саблина и другие против России», жалоба № 4460/16. Строка 67. Подана 28 декабря 2015 года, коммуницирована 21 сентября 2016 года, меморандум властей — 20 сентября 2017 года. В производстве 10 лет 8 месяцев.
Заявители — мать и две бабушки Алины Саблиной. 11 января 2014 года девятнадцатилетнюю Алину сбил автомобиль в Москве; она была доставлена в больницу в коме. Родители навещали её ежедневно до 17 января, когда их не пустили. В ночь на 18 января была зафиксирована смерть мозга. Утром, между 03:42 и 05:50, было произведено изъятие органов. В хирургической документации учтены два органа; по утверждению семьи, изъято было больше, и часть органов в записях не отражена. Семье не сообщили. Мать узнала об изъятии 15 февраля 2014 года, знакомясь с материалами уголовного дела в отношении водителя и прочитав заключение судебно-медицинской экспертизы.
В возбуждении уголовного дела было отказано: врачи не располагали сведениями о чьих-либо возражениях и действовали исходя из презумпции согласия. По иску семьи Замоскворецкий районный суд 23 декабря 2014 года удовлетворил ходатайство больницы о рассмотрении дела в закрытом заседании (отсюда дело Сиволдаев против России ниже, несмотря на возражения истцов, сославшись на врачебную тайну. Была оглашена только резолютивная часть; полностью решения не публиковались. Конституционный Суд отказал в принятии жалобы к рассмотрению 10 февраля 2016 года.
2. «Валющенко против России», жалоба № 51283/14. Строка 38. Подана 22 июня 2014 года, коммуницирована 10 января 2017 года, меморандум властей — 22 марта 2018 года. В производстве 12 лет 2 месяца.
Органы сына заявительницы были изъяты после его смерти без её явно выраженного согласия. Заявительница утверждает, что возражала устно и что её возражение не было принято во внимание.
Вопросы, которые поставил Суд, показывают, что дело он рассматривал не как единичный случай. Суд спросил, отвечает ли российское законодательство требованиям ясности и предсказуемости; расходились ли компетентные органы между собой в понимании сферы действия законодательства о трансплантации; существует ли система информирования населения о содержании этого закона; и существует ли вообще какой-либо порядок уведомления родственников о состоявшемся изъятии органов.
3. «Мардарь против России», жалоба № 22941/20. Строка 489. Подана 4 июня 2020 года. Не коммуницировалась. В производстве 6 лет 3 месяца.
Заявители — мать, брат и невестка Павла Мардаря, гражданина Молдовы. 13 октября 2017 года он был сбит автомобилем в Москве и госпитализирован в коме. Родственники приходили ежедневно и ежедневно говорили с заведующим реанимацией; 16 октября им сообщили о положительной динамике. 17 октября состояние ухудшилось, и в 23:10 он умер. Акт об изъятии органов датирован 18 октября, изъятие в нём отнесено к промежутку с 01:00 до 02:00. Брат приехал в 01:00, и к телу его не допустили.
Два обстоятельства следуют из материалов дела. Документы о передаче органов указывают на медицинские учреждения, отличные от того, которое названо в акте об изъятии. И в отношении одного из изъятых фрагментов сведений о его дальнейшем движении в материалах нет; заданный в судебном заседании вопрос об этом остался без ответа, ни вопрос, ни отсутствие ответа в протокол не попали.
Об изъятии семья узнала из заключения судебно-медицинской экспертизы четырнадцать месяцев спустя. Кузьминский районный суд исходил из того, что закон не возлагает на врачей обязанности спрашивать родственников и что инициатива в обсуждении вопроса о донорстве принадлежит семье. Оснований для такой инициативы у семьи не было: ей сообщали об улучшении.
4. «Сеземины». Дело, которое я готовил, но представителем по нему я не указан.
1 мая 2021 года двадцатилетняя Екатерина Сеземина была травмирована поездом в московском метро. Мать в тот же вечер приехала в больницу, говорила с принимавшим врачом и была отправлена приходить на следующий день. Екатерина при этом была зарегистрирована как неустановленное лицо. Она умерла 3 мая. Медицинские документы мать получила в январе 2022 года; в них содержится акт об изъятии органов. Семью не уведомляли. Позиция больницы, зафиксированная на записи, состояла в том, что без документов пациент остаётся неустановленным, а сообщение врача значения не имеет.
Одного этого дела достаточно, чтобы увидеть, чего стоит графа «представитель» в приложении: в ней указано не всё.
5. «Сиволдаев против России», жалоба № 39954/15. Строка 62. Подана 25 июля 2015 года, коммуницирована 8 августа 2017 года, меморандум властей — 20 марта 2018 года. В производстве 11 лет 1 месяц.
Илья Сиволдаев, журналист воронежской газеты «Мы — граждане», следил за делом Саблиной. 11 февраля 2015 года он письменно обратился к судье с просьбой разрешить ему присутствовать на заседаниях. Ответа он не получил. Присутствовать ему удалось только на прениях и при оглашении, где была оглашена резолютивная часть. Полный текст решения он получил месяцем позже от семьи, после того как его получила она сама. Апелляция также рассматривалась в закрытом заседании. Жалоба была подана по статьям 10 и 13 Конвенции.
Два из 879 дел относятся к одному и тому же залу суда: семья, оставшаяся без публичной записи о смерти дочери, и журналист, не допущенный на её слушание. Оба дела прекращены 3 сентября одним документом, строки 62 и 67.
6. «Королёвы против России», жалоба № 47668/15. Строка 64. Подана 18 сентября 2015 года, коммуницирована 6 апреля 2017 года в группе из семнадцати жалоб во главе с делом «Юдин против России» (№ 34963/12), меморандум властей — 22 марта 2018 года. В производстве 10 лет 11 месяцев.
Первый заявитель, Николай Королёв, отбывает пожизненное лишение свободы. Приговор в жалобе не оспаривался. Второй заявитель — его жена Вероника Королёва, не судимая.
Предметом жалобы по статье 8 Конвенции был установленный законом запрет на длительные свидания для всех осуждённых к пожизненному лишению свободы в течение первых десяти лет и последствие этого запрета для супругов: невозможность зачать ребёнка.
Реальное содержание дела определяется не личностью заявителей, а тем, что сделал Конституционный Суд Российской Федерации. Постановлением № 24-П от 15 ноября 2016 года он, опираясь на постановление Большой палаты Европейского Суда по делу «Хорошенко против России», пересмотрел две свои прежние правовые позиции (определения № 257-О 2005 года и № 248-О 2009 года), признал положения не соответствующими Конституции, предписал законодателю установить порядок предоставления длительных свиданий и до его установления — предоставлять одно длительное свидание в год. О вспомогательных репродуктивных технологиях Конституционный Суд не высказался.
Этот вопрос был поставлен в жалобе. В деле «Диксон против Соединённого Королевства» Европейский Суд ранее признал, что отказ заключённому в доступе к искусственному оплодотворению может нарушать статью 8. Принцип был устоявшимся. Открытым оставалось то, что он означает применительно к десятилетнему запрету и к годам, уже прошедшим под его действием, — вопрос о российском праве, а не о Конвенции. Суд специально просил власти высказаться о периодах до и после постановления № 24-П.
7. «Тиунов против России», жалоба № 29442/18. Строка 218. Подана 29 мая 2018 года, коммуницирована 15 января 2019 года, меморандум властей — 31 января 2020 года. В производстве 8 лет 3 месяца.
Сергей Тиунов был подвергнут наказанию в виде обязательных работ по статье 20.2 КоАП РФ, а затем, в связи с уклонением от их отбывания, задержан с 10 по 11 апреля 2018 года.
Здесь снова главное — вопросы Суда. Он спросил, не было ли нарушения пункта 2 статьи 4 Конвенции, запрещающего принудительный труд, с учётом того, что обязательные работы предусмотрены законом за деяния, связанные с реализацией свободы выражения мнения и свободы собраний. Сторонам было предложено высказаться о конвенциях МОТ о принудительном труде 1930 и 1957 годов и о том, может ли такая работа считаться обычной гражданской обязанностью.
Европейский суд поставил вопрос о том, является ли принудительным трудом обязательная работа, назначенная за такое деяние. И закрыл дело, не ответив на него.
8. «Попов против России», жалоба № 23908/20. Строка 491. Подана 16 июня 2020 года, коммуницирована 1 сентября 2020 года, меморандум властей — 22 марта 2021 года. В производстве 6 лет 2 месяца. В приложении семь дел с названием «Попов против России». Строка 491.
Олег Попов служил в органах внутренних дел с 1991 года и вышел в отставку в марте 2016 года, после чего занимался адвокатской практикой. Он много лет выезжал за рубеж, в том числе на лечение. В 2013 году ему был выдан заграничный паспорт сроком на десять лет. После отставки он трижды обращался с вопросом о наличии ограничений на выезд, и 13 марта, 12 и 23 мая и 20 сентября 2017 года получил письменные ответы об отсутствии таких ограничений и о прекращении допуска в 2016 году.
13 июня 2018 года ему сообщили, что паспорт признан недействительным недатированным решением об ограничении права на выезд. Впоследствии выяснилось, что такие решения выносились 20 июля 2016 года, 25 июля 2017 года, 15 июня и 5 сентября и 4 октября 2018 года — то есть в тот же период, когда ему письменно сообщали об отсутствии ограничений. Последнее решение, от 30 октября 2018 года, действовало до 25 декабря 2020 года.
Заявитель просил разрешить ему навестить семью и продолжить лечение. Межведомственная комиссия по защите государственной тайны ограничение оставила в силе, но рекомендовала разрешить одну поездку в клинику; сведений о том, что рекомендация была исполнена, в деле нет. Российские суды пришли к выводу, что должностные лица действовали в пределах своей компетенции. Жалоба подана по пункту 2 статьи 2 Протокола № 4 — право покидать любую страну, включая собственную.
9. «ООО „Пластик Пайп“ против России», жалоба № 8947/19. Строка 318. Подана 6 февраля 2019 года, коммуницирована 13 октября 2020 года, меморандум властей — 21 октября 2021 года. В производстве 7 лет 6 месяцев.
Единственный заявитель-организация среди моих дел — дело, показывающее, что означают жалобы для тех, кто не занимается общественной деятельностью.
В 2014 году компания приобрела промышленную экструзионную линию. В 2015 году было возбуждено уголовное дело о мошенничестве в отношении двух лиц, связанных с предшествующей продажей. В 2016 году оборудование было изъято с территории компании, признано вещественным доказательством и передано другой организации, признанной потерпевшей. Жалоба компании была отклонена, в том числе со ссылкой на усмотрение следователя.
В 2018 году суд, осудив одного из фигурантов, установил, что оборудование было отчуждено в пользу компании-заявителя в результате мошенничества, и постановил передать его следственному подразделению до разрешения вопроса об уголовной ответственности второго фигуранта, скрывшегося за границей. Тот является лицом, объявленным в розыск. Оборудование удерживается до разрешения его дела, без указания срока.
Апелляционная жалоба была отклонена с указанием на возможность защиты прав в гражданском порядке. Гражданский иск затем был отклонён с указанием на то, что право собственности в признании не нуждается, а оборудование передано на основании не отменённого решения следователя. В июле 2019 года районный суд указал, что более не компетентен разрешать вопросы о судьбе оборудования. Жалоба подана по статье 1 Протокола № 1. Оборудование было средством производства компании.
10. «Кудряков против России», жалоба № 7410/14. Строка 30. Подана 18 января 2014 года. Не коммуницировалась. В производстве 12 лет 7 месяцев — самое старое из моих дел.
Заявитель, обычный гражданин, зафиксировал на видеорегистратор нарушения правил дорожного движения и сообщил о них в полицию. В заявлении, как того требует закон, он указал фамилию, имя, отчество и адрес; в деле оказались также его телефон и адрес электронной почты. Знакомя привлекаемых к ответственности лиц с материалами проверки, сотрудники полиции предъявили им эти материалы целиком, вместе с личными данными заявителя. Данные они не требовали и в своей защите не использовали: оба фактически признали нарушение, а сами нарушения были зафиксированы видеозаписью.
После этого заявитель опасался за свою безопасность и безопасность семьи. Он обратился в суд с иском о защите права на неприкосновенность частной жизни, ссылаясь на статьи 23 и 24 Конституции, правовые позиции Конституционного Суда и статью 8 Конвенции. Березовский городской суд 29 ноября 2013 года в иске отказал; судебная коллегия 12 марта 2014 года решение оставила в силе, указав, что часть 1 статьи 25.1 КоАП РФ является императивной и не предусматривает возможности определять объём предъявляемых для ознакомления материалов.
Жалоба была подана по статье 8, по статье 14 в совокупности со статьями 8 и 13 и по пункту 1 статьи 6 Конвенции. Довод о дискриминации состоял в следующем: свидетель преступления в уголовном процессе располагает механизмами сохранения в тайне данных о своей личности — часть 9 статьи 166 и части 5 и 6 статьи 278 УПК РФ, Федеральный закон № 119-ФЗ, — а свидетель административного правонарушения не располагает никакими. При том, что, как неоднократно признавал сам Европейский Суд, ряд составов КоАП РФ имеет уголовно-правовой характер по смыслу Конвенции.
Изложения фактов по этому делу Суд не публиковал, поскольку оно не коммуницировалось. За двенадцать с половиной лет в публичном доступе о нём не появилось ничего, кроме строки 30 приложения.
Заявителей никто не спрашивал
Заявители и их представители не имели возможности высказаться о прекращении производства и возразить. Они узнали о нём, когда получили документ.
Собственная практика Суда противоположна. В деле Sobol and Others те тридцать шесть жалоб были исключены только после того, как заявителям предложили высказаться, и в решении зафиксировано, что они ответили: часть согласилась, часть промолчала, большинство возражало. Суд ответил на возражения прежде, чем закрыть дела. Обстоятельства были другие, но вопрос перед Судом стоял тот же, что и здесь: требует ли уважение прав человека продолжения рассмотрения. В Sobol Суд отвечал на него, имея возражения заявителей.
В деле Burmych and Others v. Ukraine, на которое опирается нынешнее решение, Большая палата выслушала стороны прежде, чем исключить дела из списка.
В этом вся суть проблемы, изложенная в одну строку. Доводы Суда представляют собой утверждения об отдельных делах. Проверить такие утверждения можно только по материалам дел. Тех, у кого материалы находятся, не спросили. Если бы спросили, Суду сообщили бы, что семь из девяти моих дел были состязательно завершены и ожидали постановления.
Что на самом деле измеряет критерий «marked importance»
Второй довод — что эти дела не имеют заметного значения — состоит из двух частей: дело значимо, если постановление по нему установило бы что-то новое об ответственности государства либо добавило бы что-то к развитию практики Суда. Обе половины спрашивают, чего стоило бы постановление для права. Два из дел показывают, что при этом остаётся за пределами вопроса.
Дело Королёвых ставило вопрос о применении устоявшегося принципа к российской ситуации: к десятилетнему запрету и к годам, прошедшим под его действием. Постановление ответило бы на этот вопрос и ничему не научило бы Страсбург.
Дела об изъятии органов не проходят обе половины теста одновременно. Как минимум четыре из 879 жалоб касаются одного и того же закона — того, который предполагает согласие умершего на изъятие органов, если он или его родственники заранее не заявили о несогласии. Четыре семьи, четыре больницы, жалобы, поданные с 2014 по 2022 год: Саблина, Валющенко, Мардарь, Сеземины. Вопрос о том, является ли один закон, приводящий к одному и тому же результату в разных городах, больницах и в разные годы, случайностью или закономерностью, — это классический вопрос об ответственности государства. Все четыре дела закрыты как не имеющие заметного значения для установления ответственности государства.
В деле Саблиной мы опирались на два более ранних страсбургских постановления — «Петрова против Латвии» и «Элберте против Латвии». Три других дела опираются на те же два. Согласно им изъятие органов у умершего по закону, презюмирующему согласие семьи и не дающему ей реальной возможности возразить, нарушает статью 8; в деле Элберте Суд установил, кроме того, нарушение статьи 3 — в связи с тем, что пришлось пережить семье. Право было устоявшимся больше десяти лет. Поэтому эти дела не прошли тест.
Суд не сказал, что изъятие органов у девятнадцатилетней девушки без единого слова её родителям — обстоятельство неважное. Он сказал, что дело не установило бы ничего нового об ответственности государства и не научило бы Суд ничему новому.
Оба примера не проходят по причине: Страсбург уже сказал, каково право. Критерий измеряет полезность дела для Суда. Дело может быть настолько же серьёзным, как любое из решённых Судом за всю его историю, и всё равно не пройти — и чем яснее уже сформулировано право, тем вернее оно не проходит. Устоявшаяся практика становится основанием её не применять.
Елена Саблина обратилась в Страсбург не для развития практики Суда. Королёвы — тоже. Полагаю, что и никто другой из списка. Они обратились туда потому, что статья 34 Конвенции давала им право обратиться, и потому, что они исчерпали внутренние средства защиты. Право на индивидуальную жалобу существует для того, чтобы человек мог защитить своё право, а не для того, чтобы он снабжал Суд материалом. Второй довод оценивает заявителей по единственному признаку, ради которого никто из них не приходил.
Что остаётся после закрытия дела Саблиной: российские суды рассмотрели иск семьи в закрытом заседании. В допуске журналиста, обратившегося письменно, отказано молчанием — его жалоба тоже в списке 879 и прекращена. Оглашались резолютивные части, полные тексты не публиковались. Единственный документ, в котором изложено произошедшее, — изложение фактов, составленное Европейским Судом в 2016 году. Суд написал резюме, направил его в Москву, получил ответ и закрыл дело как не стоящее рассмотрения.
Просрочка, ставшая основанием
Третий довод — рассмотрение обошлось бы слишком дорого — содержит проблему, мимо которой я пройти не могу.
Я понимаю, какую нагрузку нёс Суд. Россия много лет была для него крупнейшим источником жалоб — на пике около четверти реестра, превышавшего 150 000 дел. Суд оказался заложником того, насколько ему доверяли.
Решение названо по первому делу таблицы. Жалоба «Лебедева против России» подана в сентябре 2007 года. Она прождала девятнадцать лет. Вторая жалоба прождала восемнадцать. Самое старое из моих дел — двенадцать с половиной. Дело Саблиной — более десяти. Дело Королёвых было готово к вынесению постановления восемь лет. Если сложить сроки ожидания по каждому заявителю, от даты подачи его жалобы до даты её прекращения, получится более одиннадцати тысяч человеко-лет (расчёт мой, по датам приложения). Ни один из этих лет не завершился постановлением.
Рассмотреть всё это — действительно тяжёлая нагрузка. Но нагрузка существует потому, что дела не были рассмотрены. Они не были рассмотрены потому, что годами лежали, пока Суд занимался жалобами, поданными позже. Очередь создана Судом. Затем стала доводом не рассматривать дела.
Если рассмотрение индивидуальных жалоб по одной стало для этого Суда непосильной нагрузкой, значит, Суд превратился в нечто иное. Суд, выбирающий, какие из хороших дел стоят его времени, — это не тот суд, который создавали государства-участники, и не тот, который существовал до 3 сентября 2026 года. Статья 34 даёт каждому человеку право принести в этот Суд своё собственное дело. Это право не значит ничего, если Суд решает, какие из принесённых дел стоит рассматривать.
Неучастие государства там, где оно ничего не меняло
Четвёртый довод к описанным выше делам не относится.
Меморандумы властей поступили по семи из девяти моих дел, и вот их даты: «Саблина и другие» — 20 сентября 2017 года; «Валющенко» — 22 марта 2018 года; «Королёвы» — 22 марта 2018 года; «Сиволдаев» — 20 марта 2018 года; «Тиунов» — 31 января 2020 года; «Попов» — 22 марта 2021 года; «ООО „Пластик Пайп“» — 21 октября 2021 года.
Последний обмен состязательными документами завершился за пять месяцев до последнего письма России в Суд, которое само решение датирует 28 марта 2022 года. Эти семь дел были закончены. Им требовалось постановление.
Что дела неоднородны в этом отношении, Суду было известно. Пункт 30 решения прямо говорит: «Жалобы в этой группе находятся на разных стадиях производства. Некоторые из них были коммуницированы государству-ответчику, другие — нет». Заметив различие, решение его далее не использует ни разу. Один и тот же довод, частично опирающийся на неучастие государства, применён ко всем делам — включая те, где неучастие государства ничего не меняло.
Полномочие, которого Суду не давали
Полномочие, которое Суд применил 3 сентября, государства-участники неоднократно отказывались ему предоставить.
За двадцать лет реформ — доклад Группы мудрецов, Интерлакен, Измир, Брайтон, два протокола — Суду ни разу не было дано право отбирать дела по признаку важности. Каждый введённый фильтр представлял собой правило о приемлемости, применяемое к каждому делу отдельно. Брайтонская декларация называет право индивидуальной жалобы «краеугольным камнем» системы. В отличие от Верховного суда США или Конституционного Суда России, Европейский Суд не выбирает, какие из обоснованных обращений он будет рассматривать. До сих пор не выбирал.
Люди, писавшие Конвенцию, понимали, что делают. Среди них были Дэвид Максвелл Файф, выступавший обвинителем в Нюрнберге, и Пьер-Анри Тейтжен, арестованный гестапо. Они создавали не инструмент для уточнения доктрины. Они создавали сигнал тревоги, который может подать любой человек.
Суд, выбирающий дела, возможно, тоже имеет право на существование. Но если этот Суд теперь считает себя таковым, ему следует сказать об этом и поставить вопрос перед государствами, чтобы они решили, менять ли Конвенцию. Такая перемена не должна происходить как побочный результат разбора завалов.
Это было предсказано девять лет назад
Ни одно из приведённых возражений не является новым. Их высказали семь судей этого же Суда девять лет назад.
Решение Burmych and Others v. Ukraine, на котором построено нынешнее, не было единогласным. Судьи Юдкивская, Шайо, Бианку, Каракаш, Де Гаэтано, Лаффранк и Мотоц заявили совместное особое мнение. Они писали, что исключение дел таким способом «не имеет ничего общего с правовым толкованием прав человека» и представляет собой «решение судебной политики». Они настаивали, что «Конвенция требует, чтобы каждая жалоба получила индивидуальную судебную оценку и чтобы ни одна жертва не рассматривалась Судом как „бремя“». И они предупреждали, что такой подход «имеет извращённое следствие: он поощряет государства-участники не принимать мер общего характера там, где установлено наличие структурной проблемы».
То предупреждение касалось государств, которые остаются в системе. Lebedeva применяет тот же метод к государству, которое из системы вышло. На этот раз особых мнений не было.
Суд говорит, что столкнулся с ситуацией, «не имеющей прецедента в истории конвенционной системы». Он признаёт, что его прецеденты подходят не вполне: в Burmych дела всё же передавались Комитету министров, а в деле «Туран и другие против Турции» заявители имели установленное нарушение. В обоих случаях они получали хоть что-то. Здесь не получают ничего. Рассуждение было заимствовано; гарантии — нет.
Что можно сделать
Пункт 2 статьи 37 Конвенции, который решение цитирует само, предусматривает, что Суд «может восстановить жалобу в списке подлежащих рассмотрению дел, если сочтёт, что это оправдано обстоятельствами». Для этого не нужны ни поправки к Конвенции, ни новый протокол, ни что-либо от государства-ответчика — нужно только собственное мнение Суда о том, что обстоятельства это оправдывают.
Эта гарантия сопровождается условиями, и я скажу, как я их читаю. Прежде чем восстановить жалобу, Суд, по его словам, будет учитывать, позволяют ли произошедшие изменения возобновить состязательное разбирательство, преодолеть препятствия, вызванные отсутствием сотрудничества со стороны бывшего государства-ответчика, и подтвердить обязательную силу его постановлений. Эти три условия соответствуют трём обстоятельствам, которые само решение называет причинами прекращения производства.
Первые два — это обстоятельства конкретных жалоб, а не общая характеристика положения дел. В семи из девяти моих дел ни одно из этих препятствий не возникало: дела были коммуницированы, ответ получен, обмен документами завершён до того, как государство перестало отвечать. Я не прошу Суд признать, что в этих делах обстоятельства изменились. Я говорю, что два из трёх препятствий в них никогда не возникали.
Третье условие заявитель обеспечить не может. Но решение само говорит, что постановление «сохраняет декларативное значение независимо от текущей позиции государства-ответчика». Если это так, то вынесение этих постановлений и подтвердило бы их обязательную силу. Прекращение производства не подтверждает ничего.
Я обращаюсь к Суду с просьбой применить пункт 2 статьи 37 и восстановить в списке дела, которые были состязательно рассмотрены и готовы к вынесению постановления.
Я верю в этот Суд со студенческих лет и продолжаю считать, что его стоит защищать. Именно поэтому решение заслуживает возражения, а не молчания.
Антон Бурков, доктор права. Представитель заявителей по девяти из 879 жалоб, производство по которым прекращено Европейским судом по правам человека 3 сентября 2026 года.
Что делать заявителям, объяснил в этой статье.
